Аннотация
В этом очерке я прослеживаю историю одного слова – «сапатизм» – от еIlya Krotovго возникновения как ярлыка в правительственной прессе в годы Мексиканской революции до глобального символа сопротивления, каким он стал после восстания Сапатистской Армии Национального Освобождения (EZLN) в Чьяпасе в 1994 году. Я рассматриваю пять этапов семантического развития этого понятия: личность Эмилиано Сапаты, идентификация его армии, самоидентификация солдат, идеология аграризма и, наконец, символ послереволюционного государства. Особое внимание уделяется возникновению современного смысла понятия сапатизма: выбору основателями EZLN имя «сапатистская» еще до контакта с индейскими общинами Чьяпаса, и принятию самими индейцами этого имени через призму скорее мифологического, а не исторического восприятия Сапаты. В очерке я сочетаю исторический анализ с феноменологическим подходом к языку, рассматривая имя не как отражение реальности, а как самостоятельную силу, способную формировать политику и идентичность.
Введение
В силу сложившихся обстоятельств, когда в СНГ и Европе, в медиа, в разговоре, в соцсетях произносят слово «сапатизм» или «Сапата», то практически всегда речь идет о современном сапатистском движении в мексиканском штате Чьяпас, и довольно редко, по моим наблюдениям, о событиях Мексиканской Революции и, собственно, личности самого Эмилиано Сапаты.
Это явление своеобразной «эстафеты символа», когда один образ, указывающий на одних людей, на одни события, стал указывать на что-то иное, на мой взгляд, может являться почвой для плодотворного исторического и социального исследования.
В рамках этого очерка я попытаюсь наметить основные причины подобного явления, которые я вижу. Параллельно с этим я попытаюсь провести параллели между двумя сапатизмами, показать, почему современные сапатисты назвали себя именно так и имеет ли подобный бренд социальное, политическое, историческое и какое-либо еще основание.
Имя
Начать стоит с того, что определить, собственно, с чем нам следует работать. Мы имеем два совершенно разных на первый взгляд движения. Сапатизм Мексиканской Революции и сапатизм Чьяпаса отличаются друг от друга по времени своего возникновения, по декларируемым целям, по контингенту, по методам, в конце концов по территории – Морелос Сапаты и Чьяпас – два совершенно разных штата Мексики тоже по сонме различных параметров.
И, казалось бы, то общее у них, что можно сразу и без зазрений совести выделить – это имя. И как раз с разбора имени я хочу начать этот очерк.
Само слово «сапатизм» не присутствовало в рамках официального лексикона Армии Освобождения Юга, армии, которая только весной 1911-го года, спустя полгода своего существования встала под командование Эмилиано Сапаты, а до этого была подчинена профессору Бургосу.
Слово «сапатизм» (и производные от него) появилось только через какое-то время после публикации Плана Аяла, в нем Армия Сапаты объявила Франциско Мадеро, главного лидера революции, предателем революционных идеалов и обособилась от его политики. При этом сначала сам ярлык «сапатисты» использовался правительственной прессой как пренебрежительный. И лишь спустя какое-то время сами бойцы армии Сапаты приняли это наименование с гордостью, хотя в официальных документах оно не фигурировало. То, что это название действительно было принято солдатами, подтверждается во-первых работами таких интеллектуалов сапатизма как Гильдардо Маганья, где он упоминает «сапатизм», а, во-вторых, словами самих бойцов, сохранившихся в воспоминаниях, речах и фольклоре.
Как мы видим, слово прижилось и в последствии закрепилось за идеологией, философией, которую выработала Армия Сапаты за девять лет своего существования.
То есть развитие данного термина, имени, включает следующие этапы: первый – это насмешка прессы, приписка к клике одного неприятного для правительства крестьянского лидера, второй – это самонаименование солдат армии Сапаты, и третий – это название для идейного феномена аграризма армии Сапаты.
Нельзя также не упомянуть «нулевой» этап: «сапатизм» все же образован от фамилии Сапаты. Важно, что под этапами я понимаю не то, что после наступления нового семантического этапа старый «сходит на нет», а то, что к существующему смысловому наполнению добавляется еще один пункт, который в определенные промежутки истории слова может превалировать в восприятии.
Все четыре этапа формирования смыслового содержания слова нам в дальнейшем понадобятся. Потому что, чтобы сказать, как произошло такое наследование, как развитие достигло своего текущего этапа – названия для современного движения в Чьяпасе, нужно изучить весь спектр наполнения изначального понятия.
Личность Сапаты
Как я отметил раннее, сам термин сапатизма произошел от весьма конкретной личности – от Эмилиано Сапаты. Стоит уделить ему достаточно времени.
Весьма популярно мнение, что Эмилиано был из бедной семьи, как многие из его армии. Понятно происхождение этого мнения – часто предводитель той или иной группы людей ассоциируется с этой группой.
Однако в случае Сапаты дела обстоят сложнее. Сапата не был из семьи пеонов – самого бедного и измученного слоя населения Морелоса и Мексики. Пеоны были долговыми, можно сказать, рабами на асьендах, к которым они были прикреплены, и были практически лишены средств для существования.
Не был Сапата и выходцем из семьи безземельных или общинных бедных крестьян. Семья Сапаты имела свой участок земли, хоть и небольшой, и это сразу выводило ее из беднейших слоев в нечто среднее: его семья, понятно, оставалась крестьянской, но в тот же время ее положение было далеко не бедственным. В его семье было десять детей, при этом все были живы на момент начала революции. Даже после смерти отца и матери, когда Сапате было 16-17, семья не захлебнулась в работе и продолжила свое нормальное существование, что сразу же говорит о наличии у семьи источника постоянного дохода. Об этом же говорит и то, что Эмилиано получил начальное образование, хоть и слабое.
Более того, Эмилиано мог себе позволить принадлежать культуре чарро (а это далеко не дешевое удовольствие), увлекаться чареррией (мексиканский конный спорт, ставший культурным феноменом) и корридой. Также Сапата был отличным погонщиком мулов и знатоком лошадей, хорошо известным в своем штате – то есть личностью довольно популярной.
Возмущение социальным положением крестьянства Эмилиано испытал еще в детстве – перед его глазами проходило лишение крестьян общинной и личной земли, и на это, будучи крестьянином, нельзя было не обратить внимание. Более того, его дядья по отцовской линии участвовали в борьбе против французской интервенции, а дед по матери – в войне за независимость. Фамилия Сапаты была овеяна революционной историей и легко предположить, что мысли о борьбе, справедливости, свободе могли проникнуть в мысли Эмилиано через родственников, хотя прямых документальных указаний тому нет.
Может показаться, что подобный образ своеобразного «крестьянского франта» должен был оттолкнуть от него беднейшие слои. Однако с Сапатой сложилось иначе.
Для мексиканского крестьянства того времени факт того, что Сапата, будучи не беднейшим человеком, борется за их права и ставит на кон буквально все, что у него есть, значил многое. Логика была проста: не удивило бы пеона, что такой же, как он, достигнув дна социальной стратификации начинает бороться и возмущаться. Но вот такие личности как Сапата (он не был единственным в похожем положении) вызывали у крестьян уважение.
В случае Сапаты, пожалуй, можно сказать, что это уважение оправдалось. Эмилиано в ходе революции проявил себя как находчивый военачальник и умелый руководитель. По итогу его непреклонная борьба, что видела на президентском кресле четырех человек и не примкнула ни к одному, дала один из ключевых результатов в виде статьи 27 Конституции Мексики, которая возвращала отнятые у общин земли и предусматривала изъятие неиспользуемых земель в общественное пользование. После того, как эта статья начала серьезно реализовываться, это улучшило положение крестьянства по всей стране, однако у этого есть ряд нюансов, которые мы обсудим позже.
Однако не совсем корректно говорить о том, что Эмилиано Сапата был главным источником идей своего движения. После поражения Порфирио Диаса к Сапате потянулось множество интеллектуалов, которые в последствии составили идеологическое ядро армии, и ее дипломатическая и идейная риторика – это в первую очередь их заслуга. Среди них можно выделить такие фигуры, как Отилио Монтаньо, Антонио Диас Сото-и-Гама, Гильдардо и Рудольфо Маганья, Мануэль Палафокс.
Сапата среди них оставался военачальником, руководителем, харизматичным лидером, которого знали и уважали крестьяне. Помимо этого, он был своего рода «идейным камертоном». Например, Отилио Монтаньо, формулировавший План Аяла, непреклонно опирался на ряд тезисов, на которых настаивал Эмилиано, не умевший писать и так складно формулировать мысли как учитель Монтаньо.
Если подводить итоги нулевого этапа развития термина, то понятен шаг от непосредственно человека, обычного крестьянина, к человеку-лидеру, движение которого можно называть его именем.
Сапата заручился уважением не только крестьянства, но и части интеллигенции за совсем небольшой период борьбы (с осени 1910 по лето 1911), и со временем это уважение только подкреплял. Плюсом ко всему идут его военные, партизанские навыки, формальное положение генерала армии и, что важно, близкое знакомство с Мадеро и его приближенными, из уст прессы которых в первый раз прозвучит слово «сапатисты» как пренебрежительное обращение к людям, следующим за харизматичным лидером, что им, правительству, противен.
Две стороны последовательности
Я не хочу в данном случае рассматривать отдельно первый и второй этапы становления термина сапатизма. Потому что между ними прошло довольно мало времени, и, на самом деле, они имеют в себе очень схожие корни.
Понятно, что новое правительство было максимально недовольно действиями армии Сапаты, недовольно оно было и Планом Аяла, полно его, правительство, дискредитирующего. Оттого ему были необходимы колкие, емкие имена для газет, коим стал «сапатизм» и «сапатисты». Но это далеко не самое обидное, армию Сапаты клеймили чаще всего просто бандитами, а к Сапате прилепилось прозвище «Атилла Юга».
И на это были поводы. Это феноменально для истории Мексиканской Революции, которая со стороны может выглядеть как довольно корыстная борьба разных людей за важные должности, но сапатисты при жизни Сапаты ни разу не присягнули правительству при невыполнении им реформ или предложении каких-либо полумер. Эмилиано пытались подкупать, предлагать землю, чем занимался еще Мадеро, также подкупали его командиров, иногда успешно, но чаще скорее нет. Они были очень неудобной силой для всех четырех правительств (Диас, Мадеро, Уэрта, Карранса), с которыми им пришлось иметь дело.
Но в чем же причина такой неподкупности генерала и его людей?
Наверное, на этот вопрос можно дать много ответов, которые бы отличались между собой разной акцентуацией личностного и экономического, но я скорее склоняюсь к чисто экономической подоплеке. Потому что важно помнить, что армия Сапаты преимущественно бедная. Если бы армия вдруг начала бы распускаться сверху под воздействием подкупа и полумер, то крестьяне, не избавившись от всех тягот своего положения, просто нашли бы себе новых лидеров и продолжили бы борьбу – оружие у них было, был и наработанный опыт. Поэтому в данном случае личностный фактор ограничивается тем, что Эмилиано и приближенные к нему прекрасно это понимали и выбирали каждый раз оставаться при своих людях, чем идти на авантюры.
Такая неудобность, последовательность явным образом отразилась как на риторике правительств, так и на риторике самих солдат Сапаты. Правительства формировали в своих газетах «сапатизм» как вид бандитизма, а сами солдаты Сапаты, видя неподкупность своего генерала, его последовательность, тоже приняли это наименование, но уже с другой коннотацией. То есть произошел своего рода семантический сдвиг.
Довольно сомнительным кажется ход: называть себя именем того (живого) человека, в котором ты не уверен. Поэтому во многом этот народный переход к «сапатистам» мне видится следствием коллективного феномена принятия Эмилиано как лидера, на которого люди готовы положиться на уровне самонаименования.
Так, сцеплено, прошли два этапа развития. При этом, как мы видим, это слово, это доверие ушло гораздо дальше самого Сапаты…
Идея
…что впоследствии стало наименованием уже для определенной группы социальных и политических идей.
Сапатизм, до возникновения современного сапатистского движения, стал в историографии термином, обозначающим идейную структуру, которую продвигала армия Сапаты. При этом корневыми документами этой структуры явно были План Аяла и План Сан-Луис-Потоси, первоначальный план, разработанный Мадеро, на который План Аяла ссылается, заимствуя главные пункты. Но вместе с ними рядом с идеями сапатизма всегда были еще емкие лозунги: «Земля и Свобода», «Реформа, свобода, справедливость и закон», «Земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает», «Лучше смерть в бою, чем жизнь раба» (первый из них принадлежит перу Флореса Магона, которого считают предтечей сапатизма). Более того, неотделимым от сапатизма оставалась его история и сам лидер.
Большую роль в формировании такого понимания сапатизма сыграл, например, Гильдардо Маганья, генерал, который взял на себя командования армией Сапаты после его смерти, но в процессе объединил ее с армией Обрегона, восставшего против правительства Венустиано Каррансы в частности по причине того, что оно очень неспешно проводило реформы, обещанные статьей 27 Конституции.
Такой шаг Маганьи можно оценивать очень по-разному, мы еще до этого доберемся.
Так, если мы будем сжимать понимание сапатизма как набора определенных идей, что как правило происходит при формировании любого «-изма», то мы обязательно выделим два важных пункта:
Первый, социальный – это идея и требование возвращения земли тем, кто ее обрабатывает. При этом возвращение как физическое, так и юридическое. Важно, что в рамках этого пункта не идет речи о полном уничтожении группы владельцев узурпированной земли, речь может идти о судах над ними, а может даже и о компенсации, им выплаченной. То есть требования сапатизма они как правило несут не характер уничтожения кого-либо плохого и злого, а являются чисто прагматическими, направленными на решение конкретной проблемы. Никогда от армии Сапаты не исходило тезисов о том, что они строят некое новое лучшее общество, их цель была весьма конкретной и во многом даже ретроспективной – потому что земля не отдавалась, а возвращалась. Но в данном случае ретроспективность была не упованием на прошлое, а скорее важным аргументом в пользу прагматических требований (это надо сказать, потому что понимаю, что с определенного ракурса может показаться, что крестьяне Сапаты были своего рода традиционалистами, что им нужно было вернуться в свое «хорошее» испанское прошлое, где у них было все хорошо с общинной собственностью. Нет. Крестьянам нужна земля, чтобы есть. В каком это будет внешнем оформлении крестьянину как правило совершенно не важно. Но, более того, то оформление, которое сложилось в процессе их борьбы больше похоже на то, что называют «коммунами» в рамках различных идеологем, но никак не на традиционалистическое… нечто).
Таково содержание сапатизма, выросшее из программных документов и политических требований армии Сапаты
Второй, практический – это последовательность и настойчивость в своем требовании.
Это уже чистое наследие истории достижения первого пункта. Я склонен вносить этот пункт в качестве важного для понимания сапатизма как идеи, потому что это подчеркивается во многих работах на эту тему. Это, конечно, пункт не столь явный, как первый, но это ключевая эмоциональная подоплека в восприятии сапатизма, поэтому считаю нужным его выделить, потому что, когда мы говорим о каком-либо понятии, которое появилось в общественной риторике, не совсем корректно разбирать только его «чистую» наполненность. Эмоциональный, психический контекст, на мой взгляд, важен если не больше, то сравнимо с контекстом фактическим (если здесь уместно такое противопоставление), когда речь идет о названиях, символах и т.п.
Так, мной были разобраны все выделенные этапы развития. В принципе, до начала событий в Чьяпасе понимание сапатизма несло в себе эти коннотации. Личностную, идентифицирующую, самоидентифицирующую, идеологическую.
Но вдруг случился январь 1994-го года и понятие сапатизма начало совершать довольно зрелищный пируэт.
70 «тихих» лет
Для того, чтобы провести эту линию через 70 лет, которые прошли с 20-ых годов 20-го века по годы 90-ые, необходимо хотя бы примерно понимать, что все это время происходило в стране.
После того, как к власти пришел Альваро Обрегон (не без помощи бывшей Армии Освобождения Юга), он начал процесс формирования круга своих соратников, которым он раздавал губернаторские посты и посты в государственных компаниях в обмен на лояльность к его управлению. Любые конкуренты среди влиятельных генералов, поднимающих восстания, уничтожались, причем с показательной жестокостью.
Обрегон также осознавал, что без сапатистской системы крестьянство не будет лишено мотива поднимать восстания. Поэтому президент, пользуясь Конституцией 1917-го года, которая давала государству право распределения земли, наделял общины землей, однако эта земля де-факто принадлежала не общине, а государству, которое могло эту землю и забрать. Такая реформа усмиряла недовольство крестьян, а бывшим революционерам предлагалась альтернатива войне – заседание в государственной аграрной комиссии.
Как раз на вышеупомянутом факте может быть основана критика поступков Гильдардо Маганьи, что объединил усилия той части армии Сапаты, что присягнула ему, с Обрегоном для достижения исполнения статьи Конституции. Можно сказать, что сама статья 27 Конституции, как бы ее не пытались показать соответствующей Плану Аяла, на самом деле не соответствует его требованию по возвращению земли, а предлагает лишь полумеру: земля принадлежит не напрямую людям, а государству, которое имеет право эту землю перераспределять. Проблема здесь лежит, как мне кажется, на поверхности: чтобы государство действительно гарантировало прямую принадлежность земли обрабатывающим оную, необходимо, чтобы государственный аппарат был максимально отлажен, неподкупен, циркулируем и так далее. Как видно из результатов правления ИРП (Институционно-Революционная Партия), что красноречиво выражались локальными восстаниями, тотальным недовольством определенных групп крестьянства, а затем и современными сапатистами, то Мексиканское государство, ей организованное, трудно назвать соответствующим этим важным требованиям.
После убийства Обрегона в 1928-ом на пост президента пришел Плутарко Кальес, который пошел дальше Обрегона в организации политической жизни страны и создал, собственно, Институционно-Революционную Партию. Эта партия старалась присоединить к себе все существующие социальные группы, и таким образом в партии образовались сектора: профсоюзный, крестьянский, народный (мелкие собственники производств), военный, представляющих соответствующие интересы. И теперь если, например, крестьянин хотел защитить свои интересы, он был вынужден идти в крестьянский сектор партии и писать там заявление, которое впоследствии хранилось в бюрократическом аппарате партии (и могло храниться очень долго). Местное самоуправление на уровне общины практически искоренилось, за исключением тех вопросов, что партию не особо волновали.
ИРП в итоге пришла к всестороннему контролю жизни общества. Она раз за разом побеждала на выборах, но в то же время каждые шесть лет сменялись лица во главе государства, что создавало видимость циркуляции власти, однако они были назначены предыдущими лицами и защищали те же интересы.
При Лисаро Карденасе, вступившим на пост президента после Кальеса, аграрная реформа обрела существенные масштабы. За шесть лет его правления было распределено около 20 миллионов гектаров земли – примерно пятая часть всего, что было передано крестьянам за период с 1921 по 1992 год. Эти земли получили более миллиона крестьян, организованных почти в 11 тысяч новых эхидо. Государство раздавало не только землю, но и создавало инфраструктуру: национальный банк государственного кредита, техническую инфраструктуру, ирригационные системы. Тогда были экспроприированы и распределены самые плодородные земли страны. Однако важно понимать: эта реформа, сколь бы масштабной она ни была, решала не только аграрную, но и политическую задачу – она создавала лояльную социальную базу для режима, превращая крестьянство в корпоративный сектор будущей ИРП.
Важно отметить, что после создания банка государственного кредита общине для покупки семян, удобрений и других средств производства было необходимо брать государственные кредиты, которые выдавались только лояльным общинам, как, кстати, и земля. Покупать все необходимое на свои средства виделось невозможным, ибо труд крестьянина был неэффективным по сравнению с трудом государственных агрокомплексов, получавших финансирование, и общины проигрывали конкурентную борьбу. А тогда крестьянину уже были нужны товары, которые община сама производить не может (ткани, инструмент, удобрения), поэтому продажа была необходимой. Помочь в этой проблеме мог только кредит, который вводил общину в финансовую и политическую зависимость от режима. Так, успех общины в экономике, ее благосостояние ставилось в зависимость от лояльности ко всей системе. Закономерно вспыхивали крестьянские бунты, которые партия с легкостью подавляла.
Государство дало крестьянам землю, но взамен получило их политическую поддержку – и это принципиально для понимания того, почему сапатистские требования так и не были реализованы корректно и в полном объеме.
В это же время образ Эмилиано Сапаты эксплуатировался властью как образ национального героя, который дал основание важным реформам закрепившейся власти. Это мы выделим как еще один этап развития нашего понятия сапатизма, который сформировался в эти 70 лет мнимого затишья.
Для создания такого образа Сапаты в основном использовали тезис о том, что государство действительно реализует то, что предлагал Эмилиано и его армия. Подчеркивалась важность борьбы Сапаты с правительствами Диаса, Уэрты и Каррансы и его идейное единство с основателем послереволюционной мексиканской государственности – Обрегоном. Подчеркивалось, что Обрегона поддержали солдаты погибшего Сапаты. Строились памятники, назывались города и улицы, открывались музеи, имя Сапаты в 1931-ом году высекли золотыми буквами в здании заседаний Законодательного дворца Сан-Ласаро.
Более того, в официальной Мексиканской политической риторике и по сей день такая дружелюбная к существующей власти трактовка Сапаты и сапатизма превалирует. Вопрос о том, действительно ли соответствует текущая политика Мексики и политика ИРП тому, что продвигал Сапата, не поднимается в высших кругах. Оно и понятно.
Гильдардо Маганья в форме фелеральной армии
После Второй Мировой Войны Мексика проводила политику импортозамещающей индустриализации. Это выражалось в том, что государство старалось брать много дешевых на тот момент иностранных кредитов, происходило накопление внешнего долга.
В семидесятых в Мексике были открыты крупные месторождения нефти в Чьяпасе и Табаско, Мексика в одночасье превратилась в одну из крупнейших нефтяных держав. Правительство рассчитывало расплатиться за кредиты из дохода за нефть, поэтому продолжило кредитоваться, отстраивая нефтяную промышленность. Так, внешний долг Мексики за то время взлетел в пять раз. (с 20 млрд. долларов до 100).
Но в 1981-ом цена за нефть резко упала в связи с политикой США и перепроизводством, и США в борьбе с инфляцией существенно подняли кредитные ставки, на которых были завязаны кредиты Мексики, выплаты по которым кратно увеличились. Из-за это началось выведение капитала из страны, а в феврале 1982-го правительство было вынуждено обесценить песо, который до этого держался на искусственно повышенном курсе.
В 1982-ом Мексика объявляет дефолт по государственному долгу. Банковская система была национализирована и введен валютный контроль. Так, Мексика оказалась в долговой зависимости от Международного Валютного Фонда, а песо потерял былую стабильность.
В попытках выйти из долговой ямы в 1992-ом правительство Мексики изменяет (фактически отменяет) 27-ую статью Конституции о легитимизации государственного перераспределения земли. Земли общин теперь можно было продавать, сдавать в аренду и закладывать в банках. Государство официально отказывалось от своей обязанности по раздаче земли. Объявлялось о завершении процесса перераспределения земли. Для безземельных крестьян (которых было отнюдь не мало) это означало, что их надежды на законное получение земли рухнули.
Особенно тяжело эта ситуация отразилась на штате Чьяпас, южном штате Мексики, где крестьянство было представлено в первую очередь индейскими общинами, до которых не успела дойти политика перераспределения. Штат был богат на ресурсы (в основном водные и нефть), но из общественных институтов в нем была только армия и полиция, охранявшая интересы владельцев земли. Школы и больницы имелись только в городах.
Морелос и Чьяпас
Чтобы окончательно подготовить поле, на котором мы выложим все кусочки, я остановлюсь на том, что представлял из себя штат Морелос на момент начала Мексиканской Революции, и что представлял из себя Чьяпас на момент начала сапатистского восстания.
К 1910 году Морелос представлял собой классический пример аграрного конфликта, доведенного до предела. Экономика штата была целиком завязана на производстве сахара: местные асьенды были крупнейшими сахарными комплексами страны, а сам штат, будучи одним из самых маленьких по территории, давал более половины всей сахарной продукции Мексики. Однако это процветание строилось на экспроприации крестьянских земель.
Процесс обезземеливания шел десятилетиями и приобрел драматические масштабы. Если в 1876 году в Морелосе насчитывалось 118 деревень и 56 хуторов, то к 1909 году осталось лишь 100 деревень и 36 хуторов – целые поселения были поглощены расширяющимися сахарными плантациями. Крестьяне, лишенные земли, превращались в пеонов. Концентрация земли достигла абсурдных пропорций: 28 асьендадо владели 77% всей земли штата, тогда как более 100 деревень ютились на 20% территории. Крестьянская семья, сохранившая крошечный участок, жила в состоянии постоянной угрозы: асьенды методично присваивали воду, пастбища и общинные леса.
Демографическая картина отражала это неравенство: при общей численности населения рост был крайне медленным (0,76% в год с 1850 по 1910), а смертность – высокой из-за голода и антисанитарии. Элита, малочисленная и богатая, жила в комфорте, тогда как индейско-метисская масса прозябала в нищете.
Чьяпас же к 1994 году был штатом вопиющих контрастов. Богатый природными ресурсами – нефть, гидроэнергетика, кофе, лес – он производил 35% электроэнергии страны, но 34% его жителей не имели доступа к электричеству. Почти 60% населения жили на минимальную зарплату или ниже, 60% детей школьного возраста не могли посещать школу, уровень неграмотности достигал 30%, а только 57% имели доступ к питьевой воде. В 1993 году 15 тысяч индейцев умерли от причин, связанных с бедностью.
Индейское население (около 30% жителей штата) подвергалось системной расовой дискриминации. Государственные институты в сельской местности фактически отсутствовали, за исключением армии и полиции, защищавших интересы землевладельцев. Школы и больницы существовали только в городах.
Три ключевых удара обрушились на Чьяпас в начале 1990-х. Во-первых, падение цен на кофе в 1989 году лишило индейские общины основного источника дохода. Во-вторых, реформа статьи 27 Конституции в 1992 году положила конец аграрному перераспределению: земли эхидо можно было продавать, сдавать в аренду и закладывать, а государство официально отказывалось от обязанности наделять крестьян землей. Для безземельных крестьян Чьяпаса, до которых реформа так и не дошла, это означало крах надежд на законное получение участка. В-третьих, вступление в силу НАФТА 1 января 1994 года открыло мексиканский рынок для субсидируемых американских агрокорпораций, как я отметил раннее, сделав конкуренцию для индейских производителей кукурузы и бобов невозможной.
Видно, что население Морелоса в начале 20-го века и население Чьяпаса в конце столкнулись с очень похожими по форме, но с некоторыми отличиями по содержанию проблемами.
Говоря о форме, ясно, что как крестьяне Морелоса, так и Чьяпаса находились в очень тяжелых условиях.
Владельцы асьенд забирали у крестьян Морелоса землю, лишая их средств к существованию. Также и население Чьяпаса столкнулось с земельными проблемами. Но население Чьяпаса существовало уже при проводимой аграрной реформе, хоть и приостановленной в последствии. Почему население также осталось без земли? Проблема здесь заключается в том, что Чьяпас – это очень отдаленный от центра страны штат как в географическом, так и в коммуникативном и логистическом смысле. Революцию штат, можно сказать, проспал – волнения там, связанные с ней, были минимальными, в штате велась непрекращающаяся еще с девятнадцатого века борьба крупных плантаторов между собой, было не до революции.
И когда ИРП проводила аграрную реформу – местные плантаторы могли ей сопротивляться в силу особенностей своего штата и коммуникации между центром, и к девяностым годам практически треть нерешенных аграрных требований приходилось на Чьяпас. И как раз к этому времени государство сняло с себя какие-либо аграрные обязательства. Таким образом мы получили штат с критически нерешенными аграрными вопросами уже после свершившейся аграрной революции.
Но отличия у ситуации в Чьяпасе от Морелоса, несомненно, имеются. И самое бросающееся в глаза – это этнический вопрос.
В Морелосе в 1910-ом году этнический вопрос прямо и остро не стоял, чтобы что-то определять. Индейское население не было как-то особенно лишено свои прав – права забирались у всего крестьянства целиком. Население тогда юридически не было разделено на «коренных» и «некоренных» жителей. Более того, индейцы Морелоса – науа (к этой группе относят и ацтеков) – в то время не так остро испытывали свое ущемление в рамках культуры, традиции и быта.
Поэтому в риторике армии Сапаты этнический вопрос в принципе не формулировался. Правда потом тот же Маганья в своей книге все же начал осмыслять именно, что положение индейцев в штате.
В Чьяпасе же получил гораздо более острый характер вопрос этнический, но безусловно смешанный также и с аграрным, экономическим. Сложилось это по нескольким причинам.
Чьяпас с колониальных времен развивался как «двойная» экономика: испаноязычный сектор (ранчеро, торговцы, чиновники) и индейские общины, загнанные в горы и лесные районы. Разрыв между «индейскими» и «не-индейскими» муниципалитетами не сокращался, а рос – особенно по мере интеграции Мексики в мировую экономику, где выигрывали регионы с капиталом и инфраструктурой, а не с общинным землевладением. Индейцы оказались в «периферии периферии»: их труд был дешевле, их земли – менее защищены, их голос – не представлен ни в одном органе власти.
В Чьяпасе индейская идентичность исторически была маркером неполноправия. Индейцы платили дань в колониальный период, оставались пеонами на кофейных плантациях после независимости, а в XX веке их общины оставались вне зоны действия государственных институтов – там были только армия и полиция, охранявшие интересы землевладельцев. Неиндейский крестьянин Чьяпаса тоже был беден, но он не сталкивался с системной расовой иерархией, которая закрепляла его бедность как «естественную».
Экономические коллапсы 1990-х ударили по индейцам сильнее. Падение цен на кофе в 1989 году обрушило доходы именно индейских общин, для которых кофе был основным продаваемым продуктом. Запрет на заготовку дров и коммерческую рубку леса в Лакандоне лишил общины топлива и заработка. НАФТА открыл рынок для субсидируемой американской кукурузы – и именно индейские производители кукурузы на бедных почвах не могли с ней конкурировать. Неиндейские крестьяне в долинах или ближе к городам имели больше альтернатив – хотя бы миграцию в города или на север. Индеец же, как правило не знавший испанского, банально не смог бы уехать.
Также остроту аграрному вопросу в Чьяпасе придала миграционная динамика. Колонизация Лакандонских джунглей, начатая правительством в 1950-е годы как «клапан» для снятия аграрного напряжения в центральных штатах, привела к тому, что на юг устремились те, кто не получил землю севернее или потерял ее. Люди селились в сельве, но юридических прав на участки не получали – некоторые колонии ждали титулов более сорока лет. Последние волны переселенцев обнаружили, что свободной земли больше нет, но уходить было некуда. Оставалось либо работать на тех, кто занял участки раньше, либо становиться нелегалом на земле, которая в 1972 году была официально передана небольшой группе семей. К этому добавлялся языковой и бюрократический барьер.
Так вышло, что именно индейцы в Чьяпасе оказались «заперты в ловушке» исторически сформированной бедности, отсутствия земли, расовой иерархии, культурной изоляции и лишения политического голоса. В то время, когда обычный крестьянин Чьяпаса, тоже, на самом деле, часто бедный, имел хотя бы какие-то альтернативы, поэтому был возмущен, но не так остро, как индейское население.
Если обобщать, то можно сказать, что Морелос и Чьяпас к началу своих восстаний имели внутри себя остро стоявшие экономические вопросы. Но в Чьяпасе добавился и вопрос этнический, усиленный настолько, что оказался не просто фоном постановки экономического вопроса, а полноценной серьезной проблемой.
Собирая все воедино
Вот, наконец, можно начать собирать то, что было до этого наработано, в цельный ответ на поставленные в начале данного очерка вопросы.
Стоит сказать о том, что EZLN (САНО) – Сапатистская Армия Национального Освобождения организованна еще в восьмидесятых выходцами из города, среди которых был Субкоманданте Маркос или одна из его личин, и которые, судя по всему, были марксистами. Важно, что вопросы об изначальной социальной и идеологической принадлежности основателей САНО максимально дискуссионные, моя их трактовка не претендует на обязательность и истинность, более того, она нам потом в своей буквальности не сильно пригодится.
Важен мне факт того, что название «сапатистская» было выбрано еще до контакта с индейскими общинами и трансформации взглядов изначального состава САНО из марксизма (или чего бы то ни было) в сторону того, что мы имеем сейчас. И тут самое важное, что даже после того, как название индейцам было предоставлено интеллектуалами, они приняли его и в дальнейшем трансформировали. Это говорит о том, что изначальный символизм имени был хорошо ими воспринят.
Теперь подумаем о том, почему название было взято и почему оно было принято.
Поднимем на поверхность пять ступеней развития и смыслов понятия сапатизма, которые мы так долго разбирали: личность (нулевая), идентификация (первая), самоидентификация (вторая), идея (третья), символ послереволюционного правительства (четвертая).
Ясно, что для группы, которая организовала САНО, но не имела доступа к социальной реальности Чьяпаса напрямую, выбор названия суть выбор своего позиционирования и идеологической, социальной идентичности.
При этом, если мы примем, эксперимента ради, что эта группа была марксисткой, то удивительно странным смотрится выбор названия в пользу «сапатизма» исключительно как идеи (третья). Потому что идейное наполнение этого понятия если не противоречит, то имеет другую акцентуацию относительно того, что как правило предлагается марксистами различного толка. Это выражено как в отсутствии риторики «нового общества», как в каких-то нюансах типа отношения к религии и церкви (армия Сапаты была официально нейтральна к религии, никак не ограничивала вероисповедование, и вводила санкции только супротив церковных владений землей. В то время, когда большинство ее составляли верующие католики). При этом это противоречит не только марксизму, но и массе других т.н. «левых» течений.
Поэтому следует либо отклонить это допущение, либо искать причину выбора в других смыслах понятия.
Наиболее точной мне видится следующая мысль. Пожалуй, выбор названия в данном случае обусловлен не столько конкретной идеологической направленностью, сколько оппозиционным настроем основателей САНО, который очевиден. Они, наблюдая, как правительство использует символ Сапаты (четвертая смысловая ступень), но в то же время видя, как эта риторика не соответствует идейной наполненности сапатизма (третья), используют название «сапатизм» в качестве самоидентификации (вторая), являя этим жест дискредитации текущей политики через исторический контекст ее становления. Тем самым вынуждая правительство производить акт идентификации (первая) на тех же основаниях, на которых этот акт производили другие правительства, в борьбе с которыми установилось текущее. И при этом происходит возвращение личности самого Сапаты из проправительственного образа (четвертая) в образ исконный (нулевая).
Это жест глубокой семантической дискредитации существующего правительства, заложенный в одно слово в названии. Это, кстати, очень созвучно с идеей Субкоманданте Маркоса о слове, как их, сапатистов, оружии. Однако это уже лирика.
Помимо этого, стоит указать, что, возможно, основатели САНО руководствовались действительно идейными мотивами и разделяли идеи сапатизма (третья). Или же они понимали, что индейцы Чьяпаса ярко воспримут такое наименование и осознанно использовали его.
Однако первая версия противоречит теориям об изначальной идейной принадлежности ядра САНО или вступает с ними в полемику, а вторая конфликтует с тем, что они до создания своей организации не имели контакта с индейским населением и не могли знать наверняка, как они воспримут наименование.
Версия, которую предлагаю я, опирается только на предположение об изначальной оппозиционности основателей САНО и обладанием ими историческим знанием. Эти предположения как правило не оспариваются.
Теперь рассмотрим то, почему индейцы приняли «сапатизм». Представление индейцев Чьяпаса о Сапате было не историческим, а мифологическим, при этом с позитивным окрасом. В силу отсутствия у них доступа к историческому знанию, факты о Сапате неминуемо претерпели такую смену акцентов. Сапата для них был защитником, спасителем, грозой предателей и «живым» в мифологическом смысле и этот образ не конфликтовал с существующей правительственной риторикой о Сапате как источнике их реформ (негативно окрашенных для индейцев). Позитивный окрас имя Сапаты получило по причинам того, что его дело у индейцев ассоциировалось с борьбой, но исторический факт чисто экономической борьбы в Морелосе утерял свои акценты, и этот образ скорее всего наложился на существующее положение индейцев Чьяпаса, также нуждающихся в борьбе и переменах.
То есть семантика слова «сапатизм» у индейцев заключилась в необычном смешении личности (нулевая) и идеи об освобождении (третья, особенно второй, практический пункт) с добавлением уже уникального народного, мифологического антуража.
Это понятным образом соотносится с принятием индейцами такого яркого и позитивно окрашенного для них слова в названии, им предложенном. Это объясняет и то, почему под влиянием индейцев у самого слова «сапатизм» произошел такой сдвиг – индейцы просто не были в курсе остального семантического наполнения слова, поэтому могли спокойно генерировать свои смыслы, не встречая рассогласований. И в то же время они могли сильно влиять на первоначальных основателей САНО (что ими и отмечается) и убеждать их в своем понимании «сапатизма» и в принципе борьбы.
И в синтезе этих двух восприятий слова «сапатизм» – восприятия внутреннего, символического, почти мифологического, и восприятия внешнего – правительственного, несущего в себе острый политический укол, родился этот сапатизм, сапатизм индейцев Чьяпаса. И я полагаю, что как раз за счет этого двойного попадания: одно – в народ, другое – в правительство, сапатисты в будущем смогли произвести такой фурор.
Но со временем даже это новое наполнение постепенно менялось и дополнялось – в риторику сапатизма постепенно начало проникать антиглобалистическое и антикапиталистическое наполнение, более ясно начал формулироваться этнический вопрос, вопрос самоуправления, вопрос коммуникации. В том числе изменилась методологическая основа – вместо вооруженного восстания современные сапатисты выдвинули оборонительное активное сопротивление и популяризацию своего дела в медиа.
Как раз таки последнее послужило тому, что именно такая наполненность «сапатизма» получила гораздо большее распространение в современном обществе, чем предшествующие ей ступени становления понятия, которые, пусть и разбирались в рамках историографий прошлого, но имели гораздо меньшую огласку. Так, слово, которое когда-то было уколом, насмешкой в правительственной прессе, стало глобальным брендом благодаря интернету, медиа и активной международной солидарности.
Заключение
Мы прошли долгий путь – от конкретного человека, Эмилиано Сапаты, до глобального символа сопротивления, от сахарных асьенд Морелоса до лакандонских джунглей. И главное, что можно вынести из этого пути – этот пусть не история одного движения и не биография одного человека, а история одного слова.
Слово «сапатизм» родилось как насмешка. Правительственная пресса клеймила так особо принципиальных «бандитов», не желавших присягать ни одному из четырех правительств, которые сменились за годы революции. Но солдаты армии Сапаты приняли это имя сначала как самоназвание, а потом подняли как знамя.
Затем, после смерти Сапаты, имя прошло через десятилетия «тихих» лет. Государство присвоило его, превратив в национальный символ, за счет которого обосновывало реформы, имевшие с идеями и требованиями сапатизма серьезные разногласия.
В 1983 году это слово подобрали основатели EZLN. Они выбрали имя «сапатистская» до контакта с индейцами Чьяпаса, как идеологический жест, как акт присвоения символа у государства. А затем, в течение десяти лет, индейские общины наполнили это имя новым смыслом – мифологическим, аграрным, этническим, автономистским. Они не знали Сапату как историческую личность, не знали деталей его борьбы, но знали легенду о защитнике угнетенных. И этого хватило.
Так возник сапатизм 1994 года – не наследник, а продукт столкновения двух восприятий: внешнего, политического, и внутреннего, мифологического. Пришедшие к индейцам революционеры дали имя. Индейцы дали смысл. Государство дало повод – НАФТА, отмену статьи 27, столетия расовой иерархии.
Сегодня сапатизм известен далеко за пределами Чьяпаса. Он стал символом антиглобалистского сопротивления, автономии, прав коренных народов. Но за этим брендом стоит долгая история семантических сдвигов, присвоений и мифологизаций. И если мы хотим понять, что такое сапатизм, мы должны смотреть не только на то, что он означает сейчас, но и на то, как он стал означать именно это.
Этот очерк – попытка проследить одну линию: как имя человека становится именем движения, как имя движения становится именем идеи, как идея становится символом, а символ – оружием. Сапата погиб в 1919 году. Но его имя продолжает жить и бороться.
Источники
1. Womack, John Jr. Zapata and the Mexican Revolution. Фундаментальный труд, описывающий биографию Сапаты и историю его армии.
2. Huildardo Magana Emiliano Zapata y El Agrarismo en Mexico – https://web.archive.org/web/20170728090919/http://www.antorcha.net/biblioteca_virtual/historia/gildardo/indice.html Очень важная для меня книга от много раз упомянутого Гильдардо Маганьи.
3. Перевод Плана Аяла: https://telegra.ph/Plan-Ayala-28-noyabrya-1911-go-goda-09-16
4. Перевод Плана Сан-Луис-Потоси: https://telegra.ph/Plan-San-Luis-Potosi-09-19
5. Н.Н. Платошкин «История Мексиканской Революции» все три тома. Доступно для русского читателя, все важные общие факты о революции.
6. Peter Newell «Zapata» плюс этой книги – ее лаконичность и обзорность.
7. Samuel Brunk «Emiliano Zapata» 1995 by the University of New Mexico Press. У Брунка в книге больше акцента на личности Сапаты.
8. Субкоманданте Маркос «Четвертая Мировая Война». Важная книга о понимании фундамента борьбы современных сапатистов.
9. Субкоманданте Маркос «Другая революция. Сапатисты против нового мирового порядка»
10. Neil Harvey, «The Chiapas Rebellion». Ключевая книга о современных сапатистах.
11. Сайты с документами об Армии Сапаты: https://web.archive.org/web/20090624214355/http://www.bicentenario.gob.mx/zapata/
https://emiliano-zapata.scjn.gob.mx/inicio.html
12. «Emiliano Zapata: 100 años, 100 fotos» https://drive.google.com/file/d/1m5Y5mcjWnPsxgHQ2-8IHYIY0EDw8uHtz/view
13. Фильм со словами ветеранов-сапатистов: https://www.youtube.com/watch?v=V7FLsM5vkL8
