Человечество как сюжет: рождение Мифа (с Отто Ранком и Хайеком)

Автор этой статьи – Игорь Олиневич, анархист-революционер, уже много лет находящийся в застенках беларуского режима. В тюрьме он продолжает читать и размышлять над историей человечества.

Много лет я задавался вопросом, почему раннее человечество поменяло образ жизни с охотников-собирателей на аграриев, первобытный коммунизм на патриархат и тяжелый труд. Тем более, что сельскохозяйственный труд был знаком людям, как минимум, несколько тысяч лет (раньше я об этом не знал!). Но дураков вспахивать целый день землю вместо того, чтобы полдня пособирать орешки-яйца в лесу, не находилось. А потом все резко поменялось… Хайек вообще молодец! Его мысли очень оригинальны и фундаментальны. Он утверждает, что человек в принципе развивается путём подражания с самого детства, то есть не критично пропускает через себя весь комплекс моральных норм и практических навыков коллектива. Это даёт наибольший приток знаний по сравнению с личным эмпирическим восприятием или аналитикой собственного разума. Но мы психологически склонны замечать именно динамику, перемены, те самые приращения к общей картине. Сама общая картина, то есть, весь багаж знаний , воспринимается, как статичный фон, будто этой основы и нет вовсе. Итак, начинаю.

На заре человечества люди жили небольшими группами в несколько десятков человек, хорошо знавших и доверявших друг другу. «Эти первобытные люди руководствовались конкретными, одинаково воспринимаемыми целями и миропониманием, ощущением опасности и возможностями среды обитания». «Механизм координации решающим образом зависели от инстинктов солидарности и альтруизма», то есть природной, биологической нравственности. Не существовало ни индивидуальной собственности, ни классового деления, дети воспитывались сообща — эдакий «первобытный коммунизм». Члены таких групп могли вести только коллективный образ жизни: если соплеменник терялся или изгонялся, оставался в одиночестве, то вскоре погибал» [Хайек Ф. Пагубная самонадеянность].

Основным занятием племени были собирательство (дикорастущие овощи, фрукты, орехи, семена, коренья, яйца), обеспечивающее две трети рациона человека и охота, как правило, на мелкую дичь (одна треть). Для обеспечения жизнедеятельности племя кочевало по «своей» территории , в зависимости от сезона и степени истощенности окрестностей стоянки. Чужак воспринимался как враг. «Первичное мировоззрение — анимизм — не предполагало наличия высших существ; мир был «живой», населён духами — ручей, дерево, камень были живыми. Человек не различал собственное « Я» от «Не-Я». Он представлял себя как непрерывность с миром «живой материи», растений и животных (тотемизм). Очень рано, ещё до окончательного развития до Homo Sapiens, предки человека обрели определенные культурные черты. Наряду с нравственностью вырабатывалась мораль — культурные традиции, направленные, в основном, на сдерживание инстинктивных аффектов (в том числе и чрезмерного альтруизма). «Новые правила распространялись не потому, что люди сознавали их большую эффективность, но просто потому что придерживающиеся их группы начинали успешнее воспроизводится и вытеснять соседей». 

Эволюция человечества продолжалась путём естественного отбора «культурного кода», а не генов. В чем выражалось укоренение моральных традиций? 

В первобытном обществе человек был скован многочисленными табу, связанными с вынужденной необходимостью жить в общине в несколько десятков членов и полностью разделять ее цели и восприятие. «Бесчисленные строгие правила и предписания об общежитии членов семьи разного пола показывают огромную значимость боязни кровосмешения и, гораздо позже, безропотного подчинения отцу». [Ранк O. Значение психоанализа в науке о духе / Миф о рождении Героя]

Соблюдение этих и других табу рождало огромное психическое напряжение. «Табу — самодовлеющий запрет, основанный на страхе», то есть имело природу прямого социального принуждения. Люди несколько сот тысяч или даже более миллиона лет назад (!!!) , довольно рано поняли, что близкородственное скрещивание ведёт к вырождению, так что архиважность табу сложно переоценить. Те, кто брезговали строгостью, не выжили…

Психика искала способы снижения стресса: «Все подавленное примитивными запретами должно снова проявиться в качестве самого глубокого бессознательного. Для устранения напряжения страх проецировался на объекты фантазий». «Первичное первобытное мировоззрение, анимизм, мир существ с жизнью и душой, люди не представляли себе неодушевленных предметов, а также разделения на «я» и «не-я»». В анимистической картине мира человек слит с окружающим живым миром. Отсюда и тотемизм: вера в родство людей и зверей. Важным следствием такой «мировоззренческой растворенной то» было то, что человек не мог отличить сон и галлюцинацию от реальности (на биохимическом уровне мозг современного человека – правое полушарие- также не видит разницы; она рождается уже в ходе аналитического мышления (левое полушарие). Напряженное человеческое воображение проецировало свой страх на «дух», и тем самым породило «злой дух»- демона. Получалось, что отныне вожделение – не собственная порочная страсть, а вмешательство со стороны демона. «Это не я! Демон попутал! — возглас, не устаревший до сих пор. Психотрансфер не только снимает или снижает ощущение вины, но и позволяет рассматривать «источник угрозы»как объект манипуляций: изгнание, умиротворение, подчинение, наведение и т.п. другими словами, демона можно заклясть.

Магия — «отмычка доя воздействия на демона; магия была неотделима от окружающего мира и воспринималась, как механическое действие, сродни рубке дерева или приготовления пищи. Это вытекало не только из анимистической картины мира, но и фундаментальной бессознательной веры человека во всесилие мысли: воображаю, значит, могу. 

Аналогично происходило и постижение явлений природы: демоны ассоциируются с конкретными ее проявлениями (гром, молния, дождь , наводнение и т.п.) и трансформируются в божества. До этого момента анимизм не предполагал наличие высших существ; человеческая фантазия видоизменила и усложнила картину мира, которая в сочетании с магией, заложила традиции шаманизма и колдовства.

Следующим шагом стало «приведение божеств в сходные с человеческими взаимоотношения; божество уподобляется человеку и его поступкам», но с важным отличием —все, запрещённое человеку, дозволено божеству.

Итак, освобождение от напряжения путём трансфера на природу человеческих конфликтов заложило основу мифологии. Социальная функция мифа — отвод вредных для общежития вытесненных стремлений на путь фантастического удовлетворения. Люди смаковали сюжеты о нарушении табу, которые сами были вынуждены строжайше соблюдать. В то время, как богиня в мифах ведут себя абсолютно раскрепощенно, как современные супергерои. «Примитив на человеческое ядро всякой мифической маски — неограниченная власть отца, против которой сын восстаёт с полным успехом доя приобретения «прав отца».

«В эпоху патриархального права, то есть, безропотного подчинения главе семьи, отцеубийство было равнозначно предательству. В этом случае примитивный вид искупления (кровная месть) не мог иметь места, то есть сын становился главой рода». «В отношении властелина дикарь или беспрекословно покоряется или безжалостно бунтует». Он не ведает середины, ибо ее не существовало!

«Бунт против отца следует рассматривать, как прототип политического преступления. Язык семейной жизни вырастает в политический язык».

Landesvater (нем.) — отец страны, motherland (англ.) — мать-страна; родина (слав.) семья-род.

Параллельно с основной функцией мифа, развитие получает и традиция, «отмычки-бэкдара» доя получения разрешения произвести запретное действие. «Жертвоприношение наследует магии, является уступкой божеству», чтобы умилостивить его и позволить себе запрет «по торжественному случаю». Раз богам все дозволено, то они могут дать не только фантастически, но и фактически! Магия и колдовство трансформировались в жертвоприношения и культы (сделку с божеством).

К каким социальным переменам привела эволюция мировоззрения в мифологии? 

Появление высших существ -богов- потеснил мир духов; ещё долго сохранялись верования в духа леса или духа озера, но простые предметы, камень, дерево, стали бездушными, неживой материей. Если раньше орудие труда, украшение или оружие воспринималось, как живое продолжение человека — требовался даже магический ритуал, чтобы отчуждать личные предметы и мочь ими пользоваться-, то с отходом от анимизма топор становился просто бездушной, но ценной вещью.

Самое важное — человек стал все больше выделять своё «я» из окружающего мира. Началась индивидуализация.

Раннепервобытное племя жило в своём замкнутом мирке. В гости сходить было нельзя, так как мирны доступ на чужую территорию группе был закрыт. Однако, табу на кровосмешение вынуждало открывать доступ индивидам доя поиска брачного партнёра, чтобы избегать силового сценария (военного нападения или похищения). Этой лазейкой воспользовались шаманы, толкователи божеств. Им удавалось не только популяризовать свой пантеон, но и создавать межплеменные шаманские союзы для религиозных дискуссий и взаимоподдержки. Ширились культы богов, что позволяло проводить массовые ритуалы в священных местах. Это значительно облегчало и поиск брачных партнеров, и улаживание конфликтов, и заключение союзов (основы дипломатии), и обмен мифологическими идеями, и … торговлю!

Торговцы вместе с шаманами были пионерами проникновения на соседские территории. Институт xenos (чужак) давал гарантии неприкосновенности. «Торговля гораздо древнее земледелия. Однако потребность не в предметах роскоши, а в предметах первой необходимости превратила торговлю в незаменимый институт, и древние общины чем дальше, тем больше оказывались обязанными ему самим своим выживанием» [Хайек].

Процесс «разгерметизация» малых групп вовсе не был лёгким. Некоторые личные решения могли превосходить разумение вождя и всей группы, а нарушение табу означало гибель! «Торговцев и ремесленников часто селили отдельно от общины; их статус считался ниже» (отголоски дошли аж до XIX ст.). Логика торговца входила в противоречие с «врожденной моралью», то есть альтруизмом малой группы, а кузнецов подозревали в колдовстве и, в целом, не доверяли носителям непонятных знаний (ремесленных секретов). И все же общины охотнее других допускавшие индивидуальную инициативу, преуспевали и получали репродуктивное преимущество. (Численность населения регулировалась пищевыми ресурсами, большая часть детей не выживала, а средняя продолжительность жизни составляла всего лишь 27 лет). Можно сказать, что эффективные практики размножались в прямом смысле.

Мифология выполнила роль «открывашки» замкнутых групп , снабдила людей новыми способами коммуникации и кооперации, сделало социум более разнообразным и персонализированным. Миф преодолевал «врожденную мораль», косность взглядов, разрушал границы. Миротворцы давали пищу смелым умам, предвосхищая прогресс. 

Формировалась общая мораль племенных союзов — свод правил, в рамках которых дозволялось преследовать личные цели! Доя общины, в целом, это приносило больше пользы, чем следование «первобытно-коммунистической» морали, с ее «все поделить, всем помочь». Такой подход находился в антагонизме с традиционной жизнью малой группы, требовавшей безусловного следования коллективным целям. «Конфликт, возникающий из-за дисциплины, диктуемой «запретительными традициями морали» — главная тема истории цивилизации» [Кэмпбелл].

Антагонизм приводил к опрокидыванию бесчисленных табу, вызывал полноценные социальные революции. Одна из них вызвала настоящую катастрофу, и одновременно стала величайшим трамплином для человечества, — переход к сельскому хозяйству…

Мифология не только способствовала сближе6ию племён, но и сама становилась первопричиной доя теснейшей кооперации — возведение культовых сооружений. Древнейшая «религиозная стройка» датируется не позднее 12 тыс.лет до нашей эры в эпоху палеолита в Анатолии (территория современной Турции). Главным препятствием для строительства колоссальных мегалитических конструкций (наподобие Стоунхеджа) были даже не примитивность инструментов и отсутствие технологий, — это компенсировалось религиозным рвением! — а невозможность снабжения продовольствием строителей. Племена охотников-собирателей моли жить на одной стоянке лишь ограниченное время. Потом территория истощалась и нужно было двигаться дальше. Хуже того, большая часть перечня палео-диеты не подлежала хранению: собрал и съел. Единственным исключением, которое было доступно в значимых объёмах, были зерна дикорастущей пшеницы, обильно произраставшей в районах Анатолии. Она, конечно, уступала по питательным свойствам привычному палео-рациону, но на какие жертвует пойдёшь ради божества…Строителей снабжали всем союзом племён на протяжении многих лет, возможно, даже поколений! Пшеницу собирали, сушили и несли на стройку. И в конце концов произошло то, что должно было произойти: люди заметили, что просыпавшееся зерно даёт всходы. Значит, можно и намеренно засеять! Но сеять означает оплодотворять…

Остаётся только догадываться, какие страсти разгорелись вокруг новой идеи. «В первобытных культурах половым органам и функциям приписываетесь, по нашим меркам, совершенно невероятная роль» [Ранк Отто. Психоанализ в науке и духе] «Символизация — особенно легкий способ работы подсознания; первичный долингвистический способ общения; основа механизма сновидений, то есть, эмоционально-образное кодирование впечатлений дня, в том числе «контрабандных» желаний». «Творчество символов подчинено общечеловеческим законам, стоящим вне времени, пространства, половых и расовых различий, и даже лингвистических групп». «Символы народных обычаев — остатки и следы самого древнего, погибшего в пучине времён прошлого». «…Добывание огня представлялось сексуальным актом и вызывало состояние напряженного аффекта». 

В мифологическом представлении эпохи матриархата Земля-Мать была верховным божеством, а все остальные были ее детьми. Получалось, что «детям» предстояло «оплодотворить» или неживую материю, или мать…Та ещё дилемма! Оба варианта ураганом прошлись по основам миропонимания, и позиции матриархата, то есть верховенство женского, материнского божества с тех пор стало ослабевать. «Право вспахивать и оплодотворять Землю опрокинуло многочисленные табу». Не менее важная революция происходила и в фундаментальных началах образа жизни: впервые за миллионы лет Человек поменял пищевую базу и весь хозяйственный уклад. Почему же по окончании «мегастроя»строители не вернулись в ряды охотников-собирателей? По всей видимости, выросли поколения, с самого детства не знавшие другого способа добычи достаточного пропитания кроме, как изнурительного (при тех-то орудиях!) труда на полях . При этом производительность труда оказалась несравненно выше! Излишки зерна за считанные годы были освоены новорожденными , возросло количество детей и требовалось расширение пашен за счёт лесов, чтобы прокормить разрастающееся племя. Сельскохозяйственные общины внезапно для себя, оказались в ситуации неконтролируемого роста населения, приобрели репродуктивное преимущество. 

Выход был только в аграрной экспансии. Сравнительно малочисленным группам охотников-собирателей оставалось или уступать территории, или интегрироваться в новый дивный мир неолита. 

Где экспансия, там и война. Не только участились конфликты; выросла значимость военного дела. Если раньше оно служило больше для проявления удали, – племя всегда могло и потесниться без ущерба-, то теперь, когда община жёстко зависело от плодородия земли, то есть от вырубки лесов, война стала вопросом жизни и смерти.

Со временем выделилась военная прослойка, успешные военные вожаки. Захваченные женщины становились законной добычей, появились рабы…

Шаманы, сконцентрировав в своих руках знания о сельском хозяйстве, сделались незаменимыми. Храмы собирали астрономические и климатические наблюдения. Культы воинственных мужских божеств вытесняли прежних богинь. Союз жрецов и военной знати обозначил протоклассовое деление в свободной (пока что) общине .

Патриархат вытеснял старые коллективные формы: на смену приходило понимание семьи и главы рода, которого младшие должны были беспрекословно слушаться, а женщины вовсе низводились до статуса имущества. Перспективы были лишь у старших сыновей, наследовавших отцу. Все эти перемены проходили сперва в фантазиях мифотворцев: самые резонирующие сюжеты находили сторонников и при должном лоббировании вписывались в мифологию и закреплялись традицией. Так, укоренилось право мужчины на личное потомство. 

«Ядро всякого мифа (времён патриархата) — неограниченная власть Отца ,против которой сын восстаёт с полным успехом и обретает «права Отца». «Многочисленные сказки повествуют об изгнании сыновей отцом (или старшим братом) и приобретают в чужих краях славу и жену».

«Миф — сюжет из отказанных желаний; он повторяет одну и ту же психическую (но не сценарную!) комбинацию, пока она не будет исчерпана во всех оттенках желаний». Затем, по мере развития общества, происходит обесценивание мифа: из области социально-значимых факторов он «отсылается» в детскую сказок (где только и может быть правильно понят, ибо для ребёнка сказка также реальна, как миф для древнего человека). «Мифы и сказки — негатив культурного развития человечества, место, где откладываются неприемлемые в реальной жизни желания и формы их удовлетворения».

Сложно даже представить себе ту тяжесть, которая вис ли над молодежью в виде груза старых и новых табу, принуждавших приспосабливаться к бытию в условиях жёсткой социальной иерархии и тяжкого труда на полях! Вероятно, на этом фоне эгалитарный образ жизни охотников-собирателей обрастал притягательной романтикой «вернуться в лоно матери-природы» и вспоминался с ностальгией. Отсюда тянутся корни крайне живучего мифа о «бегстве от цивилизации» к природному гармоническому существованию (Вспомним фильм «Танцующий с волками»).

Сказки позволяют проследить перемены в мировосприятии на «долгой дистанции» путём анализа видоизменения оригинального сценария и применяемых художественных средств . Например, «удвоение» (дублирование) протагониста «брат-близнец»,»сестра матери», «дядя отца» способны затемнять самые острые моменты запретных желаний. Возможно, даже перенесение аффективного акцента вплоть до полного изменения аффекта! Эволюционируя, сказка все больше лишатся конфликтных моментов и жестоких форм, чтобы оставаться социально-приемлемой. Так, в лайтовой версии «Золушки» сёстрам-злодейкам больше не выклёвывают глаза птицы. Это свидетельствует о постепенном смягчении нравов человечества; насилие и жестокость теряют свою былую притягательность. Тем более поразительно, что во времена Античности принятые считаться цивилизованными, люди вовсю смаковались сюжеты про массовые оргии и кровавые вакханалии олимпийских богов (не только, а дело Эпштейна сейчас). Стоит ли удивляться тому, что те же развитые римляне стоически терпели «Калигул и Неронов». Император — от богов, а для богов самодурство нормально: все запретное позволено божеству. 

Впрочем, так уж сильно мы отличаемся от римлян с увлечением просматривая очередной сериал о супергероях Marvel.

На высших ступенях религии нарратив враждебности уступает…

После перехода к аграрно-патриархальному укладу человечество, почти в неизменном виде, ещё несколько тысяч лет проблуждало в древности, вплоть до середины 1 тысячелетия до нашей эры. Конечно, внешних изменений хватало; люди сменили камень на бронзу и железо, изобрели колесо и плуг, научились обжигать керамику. Но что это поменяло? Копье и стрелы остались в сущности теми же, боевые колесницы не вытеснили пеший строй, а тяжелый ручной труд на полях так и остался ежедневным проклятием. Городские посёлки были немногочисленными, несколько тысяч, чаще сотни жителей; каменный век мог похвастать городом в 10 тыс. чел (Чатал-Гююк в современной Турции). В качестве исключения можно указать кораблестроение: речная и морская торговля смогли избавить прибрежные города от призрака голода (недород носил систематический характер), навигация на тысячелетия стала основным транспортно-логистическим средством (вплоть до XIX столетия!), что имело стратегические последствия для глобальной цивилизации. Ещё более важная инновация произошла в сфере социальных технологий: изобретение письменности. Это позволило вести разнообразнейшие реестры, (в частности, астро и метео-наблюдения, хроники событий), записывать мифы, проводить перепись населения, устанавливать сложное налогообложение. Налоги, учёт, излишки продовольствия обеспечили возможность военной экспансии: зародились древние Прото Империи. Конечно, они ещё не были прочной конструкцией; для вассальных городов обычно все сводилось к взиманию дани, принуждению выставлять воинов в случае войны , и … чуть более мирной обстановке. Последнее обстоятельство стало ощутимым плюсом для торговли:,караваны грабили реже. Значимость храмов, как центров знаний (в том числе, сельскохозяйственных) невероятно возросла; жрецы —носители грамоты — стали первыми бюрократами, без которых административно-хозяйственная деятельность была невозможной. Находясь в противостоянии с военной знатью, жречество кое-где додумалось проводить своего ставленника в «ферзи», объявляя того «живым божеством». Одно дело бунтовать против вождя, другое дело — идти против воли богов! Миф стал средством социальной борьбы! Модель теократии оказалась очень устойчивой по сравнению с шаткими протоимпериями: фараоны Египта, Кетцалькоатль ацтеков, китайский император, Далай-лама в Лхасе- примеры поразительного исторического долголетия!, обеспечиваемого силой мировоззрения. Даже в случае крушения теократия возрождалась вновь и вновь, если доминирующий в социуме миф — посредством ли внутренних перемен, или внешнего завоевания – оставался неизменным.

И все же, несмотря на все усложнения, в основе древнего общества лежала все та же сельская патриархальная община, возникшая в ходе неолитической революции. Общественная мораль вырастала из табу-запретов, а за пределами общины носила весьма ситуативный характер. Человек Древности жил как бы вне времени; история воспринималась, как идущее по кругу колесо; Разве что усложнилась цикличность: вместо первобытности сезонности пришло понимание подъёмов и упадков «в долгую». Но все равно «всё уже было, все повторится вновь « – мир неизменен и «всё вернётся на круги своя». Апелляция к «мудрости предков» воспринималась эталоном социального устройства и личного поведения, и не было большей катастрофы, чем оказаться недостойным своих «славных прародителей». Стыд являлся главным дисциплинирующим фактором — анонимности ещё не существовало. Изгнание воспринималось наравне с казнью (или хуже!), означая вечную потерю статуса и маргинальное прозябание.

Языческие небеса были холодны и чужды, населены тщеславными, вспыльчивыми, неадекватными, иррациональными, коварными и непременно жестокими сверхсуществами; человеку оставалось лишь почтительно бояться, самоуничижительно заискивать и сладострастно… завидовать могуществу и вседозволенности небожителей. Ощущение себя «игрушкой в руках богов» – омега языческой архаики, отличительная печать менталитета Древности. Развитие общечеловеческого мифосюжета уперлось в глухую стену, – политеистические пантеоны лишь обменивались божествами и легендами, – и даже Античность не смогла вывести цивилизацию из мировоззренческого тупика. Тем не менее, Античность стала тем сосудом, в котором вызрели перемены…

Без сомнения «эллинское чудо» (500 лет до н.э.) стало высшим социокультурным достижением политеизма, максимальной точкой развития уходящей Древности. Эллинизм создал настолько великолепную культуру, что ближние и дальние сосед и повально принимали ее; многие же, как, например, римский пл бы, собравшийся а Священной горе, и вовсе изгнали царей, взяв греческий полис за модель для подражания. Настолько амфитеатры, гимназиями, керамика и гражданский уклад поражали воображение современников! Что говорить, эллинская культура дотянулась аж до Индии, – бактрийское царство (современный Пакистан-Узбекистан), — где даже возникло греко-буддийское искусство Гандхара. Наследовавший эллинизму «греко-римский мир»ещё сильнее развил этот тренд; дороги, акведуки, право, принесли больше признания и лояльности, чем собственно легионы. Все хотели походить на римлян, законодателей мод!античный мир был силён не столько «технофизикой», сколько своими социальными технологиями. Массовая грамотность и школы, законы и судопроизводство, земельный кадастр, рациональное налогообложение, выборный магистрат и трибуны, акведуки и ирригация, офицерский корпус манипулярная тактика — все это создавало высокоорганизованную общественную систему, наголову превосходившую последующее Средневековье. Города с канализацией и коммунальными службами, великолепием архитектуры и скульптуры, театральными представлениями и спортивными состязаниям, философскими школами, процветающими торговлей и ремёслами , предлагали беспрецедентно высокий уровень жизни. В то же время, материальные технологии, вопреки стереотипу, заметно уступали даже раннему Средневековью! Известный Античности косой парус, позволяющий плыть против ветра, так и не получил распространения; конструкция кораблей уступала даже драккар все викингов,; водяные мельницы оставались редкостью; изобретённый греками паровой двигатель использовался, как «развлекательная коляска». Даже усовершенствование сбруи сельскохозяйственных животных, позволяющих кратно (!) увеличить тягловую силу, не нашло массового применения. Тяжелая конница , как род войск, вовсе игнорировалась, всадники оставались просто элитным сословием. Почему? Все дело в культурной парадигме: человек Античности психологически был чужд новаторству, если оно касалось отдельной личности. Общинно-консервативная мораль задавала «равнение на середину» идеал поведения — подражание «достойнейшим предкам». Выход из общего ряда привычных занятий, социальной роли воспринимался, как минимум, за чудачество, или даже , как кощунство над нравами и богами. Вспомним, что почтеннейшим считался сельскохозяйственный труд, позже армия, и даже ремесленники в Афинах считались людьми второго сорта. Стремление к личной наживе, инновационным, непривычным способом порождало кривотолки(или что похуже). Ростовщичество презиралось, процентщиков пускали далеко не в каждый дом. Угроза общественного порицания, бойкота, изгнания висела над каждым. Однако, в этой персонально-удушающей атмосфере поразительным образом существовали исключения, например, философы. Диоген мог жить в своей бочке и публично совершать непотребства, потому что ученость была в большом почете, а философия главной, почти сакральной наукой. На вычурные чудачества стоиков, киников, эпикурейцев смотрели снисходительнее, ибо они были освещены авторитетом философских школ. Людям вообще свойственно принимать любые, даже самые крайние девиации, если к ним грамотно подведена «идеологическая база». Впрочем, не будем забывать, что Сократа казнил «демократический демос» за «развращение нравов молодежи», а Аристотеля упрекали за растрату столь величественного ума на какую-то механику.

Дивный сплав социокультурного ультраконсерватизма и выдающихся интеллектуальных достижений обуславливался и другой предпосылкой; если речь шла не о личной, а об общественной пользе и славе. В этом случае любое новаторство получало зелёный свет., лишь бы приумножалось величие города, его могущество и боги были довольны. Это объясняет выдающиеся достижения Античности в строительстве, архитектуре, искусстве (скульптура, мозаика, театр), механике. Например, системы общего водоснабжения и ирригации, или архисложные механические комплексы. По ряду показателей (производительность в сельском хозяйстве, численность армии) , состоянии технологий Европа смогла догнать Античность лишь с развитием научно-технически кой революции. Остаётся понять, как же все это античное великолепие могло рухнуть? Ведь незадолго до коллапса греко-римская цивилизация находилась в зените могущества и славы! Как ни парадоксально Античный мир непреднамеренно уничтожил сам себя, как и первобытные охотники-собиратели нечаянно сделались аграриями.

Культура культурой, но, собственно, римлянами являлись граждане миллионного Рима: остальные города находились у него в разной степени зависимости, от «меньших союзников» до прямых данников. Центральной бюрократии, как таковой, не существовало. Города функционировали на основе полисного самоуправления и/или местных традиций. Что ,в сущности , было у Понтия Пилата в Иудее? Прокуратор держался на угрозе наводнения мятежной провинции многочисленными легионами , но административных рычагов не было. Наместникам приходилось все время балансировать, находить компромисс с местными царьками и вождями, волей горожан. Такая система могла удерживать только массовой лояльностью населения! Власть Рима олицетворялась императором — его образ и был той психологической скрепой, соединяющей римское могущество и великолепие с почитанием и преклонением. Благовение перед этим абсолютным образом — архетипом Героя Геракла, близкого к богам, и обеспечивало ту самую добровольную лояльность.

От императора не ожидалось мудрого правления и добродетелей. Скорее наоборот: он должен был будоражить воображение, поражать амбивалентными качествами, быть «скандальной рок-звездой», сногсшибательным ньюсмейкером, шокировать безумными выходками, одним словом, вести себя по-божественному вседозволенно! Этот архетип оживлял скрытые мечты, прописанные в самой подкорке языческого мировоззрения – прикосновение жизни к богам, вознесению на Олимп вместо спуска в царство Аида. Что же случилось после реформы Диоклетиана? Жители Империи получили аж четырёх (!) владык: двух младших — «цезарей», и двух старших «базилевсов (августов)». Что же можно было ожидать от них, когда само мировоззрение зиждилось на «олимпийском мифе»? Благоразумия и братской любви? Пока Рим боролся за выживание, пока приходилось сталкиваться с сильными противниками, мотивация граждан была высока: римляне самоотверженно сносили любые невзгоды ради победы, лишь бы прирастало величие Рима! Но в точке максимального расцвета расти стало некуда: единственный крупный противник – персидская империя- находилась далеко на Востоке, а стычки с варварами уже набили оскомину. В то же время война была наиболее престижным занятием и основным социальным лифтом, главным источником новостей и развлечением — римское общество функционально, ментально, структурно было «заточено» на перманентную войну. И вот, появились первые поколения римлян, пресытившиеся приумножением славы Рима. С ослаблением стимула войны граждане все больше погружались в гедонизм и поиски иных смыслов бытия, в частности , популяризировался туризм и … секты.

«Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях, и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения, то сам создаёт себе драму разрушения « /Э.Фромм/. На поверку оказалось, и это урок всему человечеству, что цивилизационный культура вовсе не прочная каменная башня, а, скорее, накопленный энергетический потенциал. Развиваясь словно по спирали, в некоторых резонансных точках культура сталкивается со своей тенью, отбрасываемой предыдущим витком, эхом из прошлого, ранней утрированной версией самой себя: в поисках смысла часть общества вдруг припадает к истокам, к более простой черно-белой картине бытия и таким же методам. Зачем легионам и флоту стоять без дела, когда есть аж четверо императоров, жаждущих славы, как завещали предки, и изголодавшийся по новым зрелищам, пресыщенный народ? Рим устроил себе небывалое шоу, превратившись один огромный Колизее! Со времён Цезаря, Помпея и Красса империя не видала таких полномасштабных войн-междоусобиц, отдаваясь саморазрушению с той неистовой страстью, которая была присуща эпохе древних царств (вроде Троянской или Пунической войн).

Политеизм полностью исчерпал себя и скатился самоплагиат: раз за разом смута возобновлялась и череде междоусобиц уже не видно было конца.

Именно в этот период цивилизационного коллапса происходило главное событие – смена мировоззренческой парадигмы. Все повторилось, как и в первобытные времена; «консерваторы-собиратели» бились насмерть с «либералами-аграриями», сохраняя матриархально-анимистический взгляд на мир, а новая патриархально-анимистическая парадигма вызрела меж двух огней, отправив их в «исторический нокаут». Пока язычники истребляли друг друга, восходила звезда монотеизма. Ирония в том, что новое мировоззрение зародилось в то самое «осевое время» (500 лет до н.э.), что породило эллинизм, причём сразу во многих местах: Конфуция и Лао-Цзы в Китае, буддизм в Индии, иудаизм в Палестине и учение Заратустры в Персии. Последнему было суждено сыграть ключевую роль в формировании и распространении монотеистического мифа, каким мы его знаем теперь.

Зороастризм предложил небывалую картину бытия: вместо множества населяющих небеса эгоцентричных божеств макросюжет разворачивался борьбой между богом добра и света и духом зла и тьмы. За каждым из них стояла иерархия ангелов и демонов соответственно. Человек свободен в выборе стороны, но, в целом, человечество выступает на стороне Добра. Борьба не вечна! Наступает конец света и Страшный Суд;мессия, рождённых от девы, спасёт всех; мир обновится, добро победит окончательное, а мертвые воскреснут. Чтобы выступать на стороне Добра, от человека требовалось соблюдение этической триады: благие мысли, благие слова и благие дела. Только представить себе! Вместо холодного, отчужденного от человека Олимпа, в мире появился милосердный Бог, суливший после смерти вечное блаженство Рая за хорошее поведение!

Как видим, основные идеи лихо пошли на экспорт; иудаизм во времена Вавилонского пленения перенял их чуть ли не под копирку (разумеется, что в своём «Аврамическом» сеттинге). Но все же отказался от зороастрийского дуализма в пользу идеи Абсолютного Бога: не просто небожителя, ведущего праведную борьбу с другими небожителями (Сатаной), а Творца самого мироздания, повелителя пространства и времени, и даже поступков людей. Дьявол же был низведён до роли искусителя-шептуна, не обладающего никакой, даже маломальской, властью над миром. Такое всемогущество заставляло трепетать воображение, и нет ничего удивительного, что иудеи так и не ассимилировались в греко-римскую культуру.

От иудаизма зороастрийский сюжет, уже в авраамической обработке, перешёл к христианству, правда, сделав реверанс в сторону дуализма: роль оппонента Зла снова возросла. Кроме того, христианская версия представляла бога в более милосердной интерпретации в сравнении с иудейской «справедлив, но суров», что воспринималось на ура и способствовало распространению мифа.

Преимущества новых мировоззрений были настолько велики, что Зороастризм и христианство стали государственными религиями (в империи Сасанидов и Риме соответственно), с прицелом на глобальное распространение. Политеизм долго сосуществовал с конкурентами, но в конечном счете отступал и уже не мог взять реванш: переход в монотеизм был необратим.

Итак, какие же преобразования в мировоззрении совершила религия?

– привнесла Всемогущего Бога — Творца мироздания, тем самым принизив статус языческих небожителей;

– Сделала Бога Всеобщим Отцом. Отныне люди составляли единую семью;

– Поменяла источник этики. Нравственность и мораль стала в первую очередь сакральной, а не общинной;

– Наделила человека изначальной виной. Человек должен был искупить первородный грех и нести личную ответственность перед богом;

– Обещала лучшую или худшую жизнь после смерти . Вечное блаженство в раю или страшные муки в аду;

– Ввела линейное понимание времени. «Круговая история» была разорвана ожиданием «конца времён» — Апокалипсисом и Страшным Судом. Социальные и психологические последствия смены мировоззренческой парадигмы оказались эпохальны. Достаточно указать тот факт, что коллапсирующая Римская империя выжила лишь на Востоке (Византия), где доминировали христиане. Запад же подвергся такому разорению, что латиняне вовсе исчезли, как этнос. Варвары даже предпочли свои собственные наречия, а латынь сохранилась опять таки, как язык христианских богословов, обративших в христианство новоявленные королевства и республики. Религия не просто плотно переплеталась с повседневной жизнью (как язычество). Отныне она она пронизывала и определяла все сферы жизни общества. Каждый человек с рождения наделялся целью (и рвением!) спасти свою душу. От Востока до Запада восходила заря теократических монархий с наместниками Бога во главе. Началась эра Средневековья…

источник тг-канал Право на восстание

---